НЕ ПЛАЧЬ, ДЕВОЧКА...
Очерк
В Большом Посту, когда все ярче и ярче светился огонек красной лампады приближающегося праздника Светлого Христова Воскресения, моя бабушка Матрена Николаевна была как-то по-особому оживлена и взволнована. Сидя за прялкой, она пела. Разные песни пела бабушка, и грустные, и веселые, но всегда в ее напевах слова произносились с ясной и четкой интонацией. До сих пор помню ее выразительный голос:
Вечер вечереет, - приказчики идут... Или:
Вечер был, мерцали звезды,
На дворе мороз трещал,
Шел по улице малютка,
Посинел и весь дрожал.
Эту старую песню бабушка пела в слезах; и однажды на мой вопрос, почему она плачет, рассказала:
«Была я маленькой. В каком возрасте осталась без мамки, не помню, а вот тятьку, Николая, помню. Годков эдак мне шесть-семь было, когда тятька второй раз женился. Ревом ревела я по этому случаю. Не могла никак смириться, что у нас с отцом вместо мамки будет жить чужая тетя. Тетя эта сразу невзлюбила меня, Матрешку, но терпела, не подавала виду, что не любит чужого ребенка. Нутром понимал отец, что новая хозяйка, с «бесом побегавши», но терпел ее, надеясь на лучшее: на понимание, на любовь и на ласку. Но не тут-то было!
В ту пору в купеческом пригороде Выбор широко праздновали «Цыганскую» ярмарку. Приближался Великий Пост, и на эту ярмарку-«цыганку» съезжалась и сходилась уйма народу. Побывать на такой ярмарке было делом стоящим, почетным и чуть ли не обязательным. Поехали и тятька с мачехой на ярмарку.
Под вечер, когда наступило время возвращаться с ярмарки, ребятишки сбежались встречать своих родителей. Побежала и я. Тятька остановил коня, помог мне забраться в санки, и мы шибко поехали к дому. Приехали. Отец принялся обряжать скотину, а мачеха стала мыть в лохани картошку. Я села смиренно на лавку и вижу, что мачеха не в себе, злит ее что-то. Что завязло в ее голове против меня - не знаю, да только возьми она картофелину дак-а-а-к саданет беспричинно прямо мне в глаз. От боли, от обиды сиротские слезы ручьем хлынули по лицу. Сижу на лавке и горько плачу, и тут, откуда ни возьмись - тятька.
Не в силах был сдержать себя отец, - терпение лопнуло. То ли лозовые прутья мокли у него в лохани для плетения корзин, то ли специально для мачехи - не знаю, но отстебал он ее этими прутьями так, что мачеха недели три на животе спала.
После этого случая тятька тяжело заболел и вскорости умер, а меня к себе забрала двоюродная тетка, у которой в трудах и заботах я жила до шестнадцати лет, пока не высватали меня за Лешку - твоего деда, Алексея Ивановича»...
Прошли годы. Я дед сам уже и иногда напеваю внучке: «Вечер был, мерцали звезды...» - и, как сказала бы бабушка, молвлю: «Расти большой и здоровой, будь счастлива, жалобная моя!».
Валерий Найденышев
| |
