|
Стихотворения
На подоконник
Села грустная птица.
Замерло сердце
***
Березовый сок -
Холодная кровь весны
Из белой кожи.
***
Кружится легко
Паутинка осенью.
Светлая любовь.
КРОВАВОЕ
Кровь бывает красной,
Горячей, пульсирующей,
Рвущейся тяжёлыми всплесками.
Она бывает чёрной,
Когда засыхает на ранах,
Смешанная с порохом
И частицами чернозёма.
И ещё она бывает голубой.
Так поэты называют
Речную воду.
Петербургский сонет
Ты, выросший не вдруг,
Москвы приёмный брат,
Державный Петербург,
Мятежный Петроград.
Плеснул в тебя разлад
С лихвою драматург,
Геройский Ленинград,
Вальяжный Петербург.
Дворцы, мосты, дома,
Столичный разворот,
Холодный мерный ход
Горячного ума,
Гранитная зима
Среди балтийских вод…
Русские идут
Да, русские ленивы,
Как ленив ветер,
Перебирающий колоски медовой ржи.
Русские в мир приходят как сосны
Жить до конца, смотреть на облака.
Не потому ли Петр сосны рубил,
Как головы стрельцам?
Да, я родственник Шаляпина
И это не какая-то там метафора,
А реальный факт, который уже
Никто не сможет подтвердить,
А кто и может - тем ни к чему:
Эка невидаль - Шаляпин.
Когда оккупанты с красными крестами
Делали вид, что защищают Христа,
На восстании в Константинополе
Царем был назван Никола Канава.
Не его ли беспокойные потомки
Отдали свои лодьи
Воле полноводной Ловати
И озеру живой воды - Жижицкому.
Жижица - жизнь.
И убитый под Невелем
Николай Канавщиков
Был коронован
Алмазными веригами
Золотой земли.
Русские приходят, как трава
Склоняться перед дыханием творца
И прорывать
Смирительную рубашку асфальта.
Русские приходят,
Как тени деревьев,
Обгоняющие стремительных птиц -
Гунны заостренных веток,
Бьющие в бубен Луны.
СОФИЯ
1
"И царевна Софья Алексеевна не была забыта:
перед ее кельями повешено было 195 человек,
из которых трем, висевшим перед самыми ее
окнами, вложены были в руки челобитные:"
П. Полежаев.
То не ливни во гневе льют,
То не тучи над Кремлем плывут,
То стрельцы на кирпичных зубцах
У покоев Софьи покачиваются.
Наша матушка, свет - София -
Слышен шелест веревки смолёной.
Изо рта, разодранного ветром,
То слова застывшие вынуты:
"Немчура на престольную зарится.
Бес Лефорт со Петром играется,
А он рад - подставляет чарку.
Усом крутит - метелью белой.
Сам целует устами горячими,
То уста, опаленные смертью,
Поцелуи от края до края
Жадным ртом ненасытной Европы.
Да не выть под стенами женкам.
Кто их пустит к Кремлю - тех женок-то!
Не бесчестит их только ленивый.
Разоренье в слободах стрелецких -
Разъярилась дворцовая чернь
Свите петькиной на забаву.
Не печалься уж матушка наша.
Не сейчас твоя битва решается,
Не сейчас ее нам закончить.
Был ли Никон, так будет Ленин,
Ельцин будет, и все - сыромятной
Плеткой будут крутить у носа,
Переписывать книги святые,
Баламутить прозрачные воды
С отражениями церквей.
Наша матушка свет София,
Жернова - то Луна и Солнце.
Истолкут они снега белого,
Разукрасят куделью сибирской,
Чтобы русский наш дух привольный
Не свело бы голландскою корчею.
Не простится и брату незваному,
Что царицей Авдотьей побрезговал,
Как за монсовой юбкой бегал,
Так к его же Катьке под юбку
Монс опять-таки и заберется.
На подсвечниках колоколен дотлеют
Резные шкатулки костелов.
Под смычками ордынских стрел
Дребезжат корабельные снасти".
Так скрипели деревья виселиц,
Шелестели на шеях черных.
И глядели глаза монахини
Из-под черных густых бровей.
Русь великая, берестяная,
Озорная, святая, пропойная:
Как охотно тебя насиловали
Питекантропы каменных улиц.
И все эти выпученные глаза,
Костлявый палец маузера,
Воткнутый под ребро, -
То бешеный танец машин
Над огненной пропастью ада,
Лижущей пятки танцующим.
2
":стрельцы были смяты, разбиты, перехвачены
и 2 июля 1698 года - 140 облихованы кнутом, а 130 человек,
по указу Шейна и бояр-правителей, вздернуты на виселицы.
Но розыск и казни были слишком поспешны, милосердны
и необстоятельны для столь важного дела, так по крайней
мере казалось Петру:"
М. Семевский.
Государевы очи хмурятся,
Словно море под его кораблями:
Длинногривые, бобровые елки,
Чуть морозец - уже заинели.
Как у елок ума в вас копеечного.
Адриана с иконой шлете,
Богоматерь в потворщики числите!
Я из вас эту дурь повыведу.
Крови хочете? Будет кровь вам.
На сосновой плахе смолёной
(Что на доски, а что на плахи)
Мы устроим большой референдум,
Белые бюллетени позвонков
Опуская в ячейки травы.
Ты ль не хочешь светлого будущего?
Что там жмешься свет - Ромадановский -
Накось, милый, топор отточенный,
То не квас пузырить бадьями,
То не баб по сеням щупать.
Государь-то, он я - Петр,
Вот он - враг. Ты слуга ль государю?
И катились горшками с воза
Митьки, Ваньки, Филиппы, Гаврилы:
Кто ж так рубит - смеется Меншиков
И Голицына бьет по плечу:
Ты с отводом, так, чтобы топорик
Так промежду и шел, как молонья.
Не заваливай ж набок лезвие,
Долгогривое ты чудилище.
Царь наш Петр погляди как ловок,
Что игрушкой блистает сталью -
Пятерых на тот свет спровадил.
Ну а ты что ж, Борис Алексеев?
Пятерых тех потом иначе
Время сможет назвать - декабристами.
И дворяне, как пять стрельцов
Нашатырным дождем свинца
За раскольничьи избы,
За таежные тропы и книги
Петербургские ноздри промоют,
Вычищая болотную слизь.
А последняя та голова
Показала царю язык.
Или просто прощальной судорогой
Бунтовщик поглядел в окно,
Прорубленное недавно
В его же красном углу.
3
"Есть еще запись о том, что схимник Симеон миру поведал:
- Наипаче наказан град Великие Луки за то, что в граде
сем:поднялась меж великолучан и стрелецких полков смута
супротив самого государя: И за то была кара великая:
не токмо упразднен был святительский высочайший престол:
Великого Новаграда и Великих Лук, но и был изъят город
Великие Луки из земель Новгородских: Когда снимется кара сия,
тот святительский высочайший престол Новаграда и Великих Лук
восстановится; узрят на нем митрополита, праведной жизни
святителя и богомольца, и пастыря; по всей земле Российской
настанет промыслом Божиим конец засилью иноземцев и к державе
Российской отойдет Царьград со крестом на св. Софии".
А. Мошин.
На наших иконах -
Лицо гимназистки
С пухлыми губами Ласочки.
Жесткие глаза, колючие,
Как крахмальные воротнички,
Обнимающие не то щеки,
Не то голенища сапог.
Это наша София -
Видение кокаиновых чар Соловьева,
В терновом венке революций
София из псковских кровей.
За вырванный гул вечевой,
За гордость, сожженную серой -
Вздымайся пожар мировой.
Как звать тебя -
Великолукский тезка
Вождя кукурузных початков?
Ты просто митрополит Никон.
Твоя земля бунтовала,
Твоя клокотала паства.
И осенясь двоеперстным знаменьем,
Ратники ангельских тысяч
Возносились над властью бесов
Двухаршинными складками огня,
Проклиная твой плюрализм,
Чтоб стругами русских латников
Пятна глазных озер
Чернели, ввысь запрокинутые.
Так кажется будто условен
Тот выбор и что за София:
София ли Губайдулина
Иль, может, Софи Лорен.
Лишь бред воспаленных астрологов.
Но как вдохновенны те линии
И явственны те натюрморты -
Яблоки по Кустодиеву
Глазные, а также конина
С картины художника Водкина.
Россия под звон топоров,
Как колокольное эхо,
Причесывалась продотрядами,
Мылась слезами из таза
Медного - Дон Кихота
И говорила надорвано:
Туркул иль Тухачевский?
Чью пулю принять в свое сердце -
Не все ли равно?
И глина в разводьях рыжих,
Жирная красная глина
Шла кирпичом наилучшим
В руках мастеров Хирама.
Знать, кара еще не снята,
Знать, тени стрельцов с челобитными
В облаках над Великими Луками
Кафтаны промокшие сушат.
И их медные пуговицы
Срываются с ветхих нитей,
Сгорая метеоритами
У кельи царьградской Софии.
ПОРТРЕТ ХЛЕБНИКОВА
Глядя на это гордое,
Крайне самолюбивое лицо
С капризными губами,
Поджатыми в неведомой многим
Брезгливости к крайне сырому
Млечному пути,
Я ни за что не поверю,
Что он мог разбрасывать стихи,
Набивать ими подушку,
Бесцельно переводя чернила.
Он точно мог
Расстаться с одеждой, деньгами,
Семейными узами, одним намеком любви
И уйти пускай в никуда,
Освещая проселочную дорогу
Факелом из сотенных купюр.
Он точно мог усмехнуться
И уйти в ночной дождь,
Прямо в созвездие Гончих Псов,
Не нанизывая банальных слов прощания,
Как магазинные чеки на спицу.
Преодолевший хаос разобщения звуков,
Он точно мог играть обстоятельствами,
Как костями цветочных лепестков.
Но я никогда не поверю,
Что в его наволочке хранились стихи -
В его понимании, конечно.
Вопрос в том, что даже черновики
Великого путешественника
В катакомбах головного мозга,
Державшегося за ниточку путеводного
Равнодушного спокойствия к рыку Минотавра,
Даже его неловкие черновики,
Только подход к холодящим сердце высотам,
Многим казались
Уже готовыми стихами.
УМРИ, ТВАРЬ!
Черные тучи, как черные драконы,
Выжигают наши посевы горячей кровью.
В войнах мы не успеваем
Подсчитывать убитых.
Казнокрады и инородцы саранчою
Выедают души наших империй.
Одна только опора - генеральский лампас
Да Божественная мудрость Инквизиции.
Так во имя созидания основ
Умри, дебильный Джордано Бруно.
Множатся знамения, в хвостах кометы
Святой Римский Папа рассмотрел Антихриста.
Подлые умы простолюдинов
Засоряются идеями лженаук,
Университеты - рассадники заразы,
Гнездо гадающих на внутренностях лягушек.
Они утверждают, что можно вылечить оспу!
Безумные гордецы, адское отродье.
Умри же, грязная падаль Джордано Бруно.
Те, кого надо бить в ухо и рыло,
Возомнили себя какими-то человеками.
Еретики, они учатся грамоте,
Они попирают вековые традиции,
Они хотят открывать Америку,
Безумные недоучки, обезумевшее быдло,
Они через какие-то стекляшки
Разглядывают небо и звезды.
Умри, выскочка и недоносок Джордано Бруно.
Люди рождены, чтобы варить щи,
Стирать портянки и любить начальство.
Для головы у людей есть Царь,
Для сердца дается Церковь,
Для тела, по нашему высочайшему изволению -
Публичные дома и водка.
Жрите брюкву, радуйтесь Дару Жизни,
Плюйте в лицо скотине Джордано Бруно.
ХОРОШИМ СОЛДАТАМ
Солдатик (где сгрудились вороны)
Сказал среди этой войны:
"Чечены — хорошие воины,
Но всё-таки лучшие — мы".
Пусть волки вы, мы же — медведи.
Пусть ливень вы, мы — ураган.
Как молния, грянет ветер
От южных до северных стран.
Вам кажется: Русь уничтожена,
Искусана тысячей жал,
И толпы с чёрными рожами
Хлынут за дикий Урал.
Вам кажется: смерть нам снится,
Виски наши давит лёд
И в венах, исколотых шприцами,
"Пепси", как призрак, бредёт.
Вам кажется: куплены, проданы.
Спешите свой вырвать клок.
А в русском есть, в каждом, Родина,
И каждый, как небо, широк.
"Безусые мальчики", — дразните.
Хотите, что ль, Русской войны?
Хотите, чтоб стяги — красные,
Как кровь вашей волчьей луны?
Мы ценим хорошее зарево
И почести можем воздать:
Верёвку на шее Басаева
Затянет чеченская мать.
И тело с покорностью лошади
У тела Хаттаба — в ряд —
Повиснет на Красной площади,
Мы уважаем хороших солдат.
КАМЕР-ЮНКЕР
Убийственная пустота
кружится вальсом.
Тот брак, где царствует мечта,
был мезальянсом.
Поэт, осенняя страна...
И снова — то же:
Фужер холодного вина.
озноб по коже.
Перчатки сняты. Пистолет
согрет в ладони.
Повенчаны страна, поэт.
Пора агоний.
И всё летело в пустоту,
туман регалий,
Стоял Евгений на мосту,
не видя далей.
Всё оказалось тем мостом,
сюда — оттуда,
Сплошной великий перелом,
веков простуда.
А свечи греют потолок,
кружатся пары —
То многолетний эпилог
награды ль, кары —
Кто разберёт, чем был простор
в сетях неволи?
Придёт вчерашний кредитор
утешить боли,
В кудрях запутались нули.
Тщета и пена.
Цветёт улыбкой Натали.
Немая сцена.
На снег склонилась голова,
был порох серым.
Медоточивые слова —
заледенелым.
БОЛЬ
Острее воспринимая категории подлости, барыша,
Страдая от непонимания, от обид тяжело дыша,
В детстве, и особенно в юности,
Болит почти исключительно душа.
Следуют рефлексии, страсти, бессонные бдения,
Из каждой мелочи рождаются длинные стихотворения,
Неизменно трагические, с демоническим оттенком,
Вселенские катаклизмы — не менее.
Потом начинает болеть преимущественно тело.
Душа затихает, и хочется, как Лонгфелло,
Писать что-то эпическое, под мрамор,
Пока под старость вообще не осточертело
Думать о некоем шевелении под лопаткой.
Думаешь о сердце, почках, о невскопанных грядках.
В циничной броне жизнь приучается быть
Понятной себе и напутственно-краткой.
***
Я думал: Вы — сказка,
А Вы — такая, как все,
Перед глазами повязка,
По подбородок в бузе.
Что жизнь — аденин, вакуоли.
Подол, промокший в росе...
Вас мучают фантомные боли
В отрезанной давеча косе?
Андрей Канавщиков
| |
