Валентин Васильев
«Детство в военную пору...»
(автобиографическая повесть)
Весна на Псковщине была в полном разгаре. Стоял апрель месяц 1944 года. Снег в полях уже растаял, только в лесу местами лежали его бугорки, уже почерневшие и раздрябшие. Кругом слышалось звонкое журчание весёлых ручейков, а в небе высоко-высоко раздавалась мелодичная трель жаворонка. Слабый ветерок качал ещё голые ветви деревьев и кустарников.
Яркое солнышко слепило глаза своими тёплыми лучами света; и казалось, что на Земле так хорошо, такая тишина удалась на славу!
Но тишина на нашей земле была не всегда. Шла война, и хотя фронт от нас был уже в семи-восьми километрах, тишину часто нарушали разрывы снарядов. Это немцы обстреливали колонны наших автомашин, застрявших на разбитых весенних грязных дорогах. Получалась печальная картина: одни машины продвигались ближе к фронту, другие шли в обратном направлении. Часто на наших узких болотистых дорогах машины буксовали, не могли разъехаться. Создавалась «пробка», скапливались десятки машин. Немцы же, находясь на сопках, не могли не заметить большого скопления нашей техники и тут же начинали артиллерийский обстрел и били с тяжёлых дальнобойных пушек. Снаряды со свистом пролетали над машинами и разрывались недалеко от них. Иногда вражеский снаряд достигал всё же цели, попадая прямо в машину, и выводил её из строя.
Смелые регулировщицы, стоя на своих постах под артиллерийским обстрелом, размахивали флажками и поторапливали водителей, тем самым ликвидировали создавшуюся «пробку», колонны машин редели, удалялись, обстрел заканчивался, и опять наступало затишье. Иногда вражеские снаряды во время обстрела попадали и в деревенские дома, хозяйственные постройки, убивали корову, овец. И тогда крики и плач женщин слышались по всей деревне.
Но мы, мальчишки, привыкли к пролетавшим над нашими головами снарядами, их противному свисту. Мы сами находили снаряды в болоте или в лесу и аккуратно их разряжали, высыпали порох, делили поровну, а потом жгли. Порох попадался разный: тонкий, полупрозрачный, как листик травы, его мы называли листовым, и длинный, как макароны, и мелкий, разной величины и всевозможных расцветок.
Наполнив карманы таким порохом от разряженных снарядов, мы выходили на огороды, находили потухающий костёр, на котором солдаты варили кашу в котелке, раздували этот костёр и жгли на нём порох. Листовой порох сгорал быстро. Его нельзя было держать в руке. Зато порох длинный, как макароны, горел красиво и долго. Вот возьмёшь такую «макаронину» за один конец, ткнёшь другим концом в горящую головню или в раскалённый докрасна древесный уголь, она горит, а ты держишь её в руке, радостный, с улыбкой во весь рот, смотришь, как постепенно огонь подбирается к пальцам руки, а почувствовав невыносимый жар, кидаешь вверх остаток порошины и на сводишь с неё глаз, пока она окончательно не догорит в воздухе. Потом машинально лезешь в карман за другой, всё повторяется. Нам было очень тогда весело. Мы кувыркались на пожне через голову, боролись, кто как умел, кидались друг в друга горящим порохом.
Вот в одно прекрасное время, когда день уже клонился к вечеру, ко мне пришёл Борис, мой товарищ, с которым я недавно подружился, он был старше меня на один год и на голову выше, рыжий и с многочисленными веснушками на лице. Он мне сказал: «Что ты не выходишь гулять? Я давно уже торчу у вашего дома и жду тебя».
— Давно бы и зашёл, а не ждал, когда я выйду. У меня сегодня голова болит. У нас пекли хлебы и, наверное, рано закрыли трубу в печке, я и угорел. Да и на улицу что-то идти не хочется, — продолжал я.
— Я бы давно зашёл, — тихо сказал Борис, — да у вас уже народу много в избе, я и не решался войти.
— А-а, это разведчики с задания вернулись, двое у них ранены: одному пулей задело руку, а другого ранило в голову. Они находятся в другой половине избы.
Посмотрел бы ты, так ахнул бы, сколько у них автоматов сложено в углу, и ни одной винтовки, — старался я удивить своего дружка.
— На то они и разведчики, с автоматом смелее идти в бой, чем с винтовкой. Из неё только одного немца убьёшь, а из автомата много можно положить, там целый диск патронов, — объяснял он мне.
— А ты знаешь, разведчики привели с собой «языка».
— А где он, в той избе, где разведчики?
— Да нет, его доставили куда надо, в штаб, конечно.
— А-а, — произнёс он протяжно, — а я хотел на него посмотреть.
— Что, ты не видывал никогда живых немцев? Вон их сколько приезжало в нашу деревню!
— Да видывал я живых немцев, только хотел взглянуть на пленного немца, как он ведёт себя в плену у наших.
— Как ведёт себя — да где-нибудь сидит себе смирно, тихо, а его допрашивают. Вот и всё.
Немного помолчав, Борис сказал мне:
— Ладно, пошли на улицу, там Генка Воробьёв давно на огороде у костра жжёт порох.
— Выходи на улицу и жди меня у крыльца, сейчас оденусь и возьму пороху.
Я надел новое, недавно сшитое матерью чёрное пальто, обул резиновые чуть ли не до коленей сапоги, так как на улице была всюду вода и грязь, нахлобучил старенькую уже зимнюю шапку и полез на чердак. В углу чердака находился мой склад. В большой консервной банке был порох из разряженных нами снарядов, десятка три автоматных патронов и почти столько же винтовочных, почти новый противогаз, две стреляные гильзы от ракетницы. Всё это было тщательно присыпано кострой. Я разгрёб её, достал пороху и положил в карман пальто, а потом вновь замаскировал свой склад и слез с чердака.
— Ну, пошли, — сказал я Борису, на соседнем огороде действительно суетился и бегал вокруг большого костра Генка, шустрый, хитроватый мальчуган, почти наш ровесник.
Увидев нас, он громко крикнул:
— Не подходите близко! Там патроны! Я бросил их в костёр!
— Какие патроны? — спросил я.
— Шесть штук винтовочных, как нагреются, будут стрелять! Смотрите, чтоб в глаз не попало!
Ехидно улыбаясь, он приблизился к нам.
— А они далеко не полетят, шагах в пяти-шести тут и лягут, — утверждал Борис.
В это время к нашему костру стал приближаться боец с котелком в руке. Он только начал поудобнее прилаживать свой котелок на углях, как вдруг один патрон от жары громко и неожиданно для бойца выстрелил, а затем начали стрелять и другие патроны. Боец быстро отскочил от костра и уставился на нас.
— Это что ещё такое?! — зло закричал он, — Кто из вас бросил патроны? Я вас спрашиваю, что вы как воды в рот набрали?!
И двинулся в нашу сторону. Нам ничего не осталось делать, как бежать без оглядки. А вслед нам неслось:
— А если в кого попадёт пуля, калекой на всю жизнь остаться можно! Ах, сорванцы, ах, безотцовщина! — доносилось до нас, но мы были уже далеко, на другом конце деревни.
— Вот мы и в безопасности, убежали, — тяжело дыша, проговорил Борис.
— А он за нами и не гнался, больно мы ему нужны, — сказал я. Мы огляделись вокруг. Генка первый увидел дымок метрах в пятидесяти. Мы побежали туда, но увидели уже только тлеющие угли. Мы с Генкой припали к костру и начали раздувать его заново. Нашли у кого-то в кармане листок мятой бумаги, нащипали на меже немного прошлогодней травы, насобирали вблизи костра тонких палочек, а Борис нашел где-то сухой картонный ящик, бросил его в костёр. Картон долго-долго тлел, потом вдруг вспыхнул — и ожил наш костёр, загорелись щепки, палочки.
— Ура! Мы спасены! Огонь ещё послужит нам! — весело закричал Генка.
И начали мы на костре жечь свой порох. Пришлось мне поделиться своим порохом с Генкой, соседом, т.к. он уже успел сжечь свой до нашего прихода.
— Теперь я буду твоим должником, — сказал он, зажигая длинную порошину.
— Ладно, жги, мне не жаль, — ответил я и прыгнул через горящий костёр. Моему примеру последовали и мои друзья. И началось у нас обычное веселье с сожжением пороха на костре за деревней.
Как-то в спешке я поднёс к огню порошину, она зашипела, задымилась, но огнём, как всегда, не вспыхнула. Я положил её в левый карман пальто, надеясь потом сжечь, а из другого достал вторую, потом третью, четвёртую порошину одну за другой. Они очень хорошо, ярко горели. Но вдруг я почувствовал сначала тепло в левом кармане, а потом и жарко стало руке, сунутой в карман. Оказывается, это загорелась та, тлеющая порошина, которая сразу не загорелась! Я крикнул: «Ребята, карман горит!» В первые секунды я не знал, что делать, да и друзья мои тоже. Но потом подбежали и начали бить по моему карману, однако, сколько ни колотили по нему, дым из него только больше шёл.
— Снимай пальто скорее! — кричали они и начали помогать мне расстёгивать пуговицы, — Кидай его на землю!
Я сбросил, наконец, пальто с себя и увидел, что в левой поле его образовалась большая дыра и вата горела огнём.
— Кидай на него землю! — посоветовал Борька. Мы начали руками загребать песок, землю и кидать их на горевшее пальто, но дым всё продолжал идти из него, хотя огня уже не было видно.
— Надо водой залить, водой! — предложил Борис. Но воды поблизости нет, а пока сбегаешь в деревню, пальто сгорит совсем.
И мы решили топтать его ногами и яростно принялись за дело, пока не удостоверились, что дым уже не идёт.
Когда я поднял с земли своё пальто, встряхнул его раз пять подряд от грязи и земли, то понял, что ничего хорошего от матери не жди. Каких-нибудь десять минут назад пальто было новенькое, чистенькое, а теперь было измятое, грязное, а главное — с прогоревшей насквозь полой, без кармана. Да, да. Его-то в первую очередь и не стало.
Под сочувственные взгляды товарищей, я надел всё же пальто, выбросил из другого кармана оставшийся порох и побрёл к дому.
Шёл я угрюмый, с опущенной вниз головой, как рыцарь, только что проигравший сражение, с мыслью «Что теперь мне будет?».
И на душе было так нехорошо, будто её скребли кошки.
Когда я пришёл домой и показался матери в таком виде, мать в ужасе закричала, заплакала, запричитала: «Ах ты, свинья такая! Я старалась, шила, как человеку, изо всех сил выбилась, ночей не досыпала, а ты вот так материнский труд отблагодарил!». С этими словами она схватила меня за ухо и давай его с силой крутить. Я еле вырвался из её рук.
— Ах ты, негодник! Хватит смотреть на твои проказы! — с этими словами она подняла с полу тонкую короткую верёвку, с которой ходили в лес за хворостом и начала ею меня охаживать куда попало.
— «Вот тебе! Вот тебе! — причитала мать. — Теперь пойдёшь ты у меня на улицу, вот я тебе покажу улицу!».
С каждым ударом я пригибал голову всё ниже, было больно, конечно, и я вертелся, как юла из стороны в сторону, а потом, улучив момент, схватился за верёвку обеими руками и притянул её к себе. Мать попыталась её выдернуть, но не тут-то было! Я цепко держался за верёвку и не думал её отдавать. Мать отошла, ругаясь, но я не обижался на неё. Сам был виноват, что сжёг новое пальто, чувствовал, какая будет за него расплата.
Слово свое мать сдержала. Три дня она не выпускала меня из дому. Я мог играть дома только со своими двумя младшими сестрёнками — Ниной и Таней, да с младшим братишкой Санькой и смотрел из окон на всё происходящее на улице. Только на четвёртый день с разрешения матери я вышел из дому погулять.
Стоял пасмурный день. Темно-серые облака низко висели над землёй, но дождя не было. Вокруг дома и на дороге везде была грязь и вода. Выходил донник.
Вдруг я услышал какой-то шум и топот. Посмотрев в сторону леса, я увидел колонны солдат. Они шли к нашей деревне. Столько бойцов с оружием мне ещё не приходилось видеть. А когда подошли к нашему дому, вдруг грянула песня, которую я ещё никогда не слышал:
«Вставай, страна огромная,
Вставай на смертный бой
С фашистской силой тёмною,
С проклятою ордой!...»
К перекрёстку дороги подошли женщины, дети. Некоторые плакали, вспоминая своих мужей, сыновей, братьев, которые тоже где-то сражались с врагом. Женщины желали бойцам победы над врагом, быстрейшего возвращения домой. А колонна солдат всё шла и шла в сторону фронта. Каждый солдат нёс на своём плече автомат или винтовку и вещмешок. Вот и последние бойцы прошли через нашу деревню Большое Никулино, а мы ещё долго стояли и смотрели им вслед, пока они не скрылись за поворотом дороги, которая шла по болотцу.
А по настилу из досок в сторону фронта шли автомашины и могли идти только в одном направлении, так как со встречной машиной невозможно было разъехаться. Главная задача была — только вперёд, всё для фронта.
В обратную сторону автомашины шли уже другими, более разбитыми дорогами, изрытыми снарядами. Вот в глубокой грязи, чуть ли не по самые колёса посреди деревни застряла «полуторка». Шофёр газует, а она — ни с места. Подъехали еще такие же маломощные машины, и все ждали, когда же вылезет из грязи первая. Но ей уже невозможно было вылезти самой. Вдруг подошла большая машина «студебекер», (мы знали эту американскую марку) она въехала в лужу, осторожно подтолкнула сзади застрявшую полуторку, и та, как пробка, выскочила на крепкую дорогу.
Я постоял немного, наблюдая эту картину, а потом пошёл дальше, к дому Бориса. Но не прошёл и ста метров, как до моих ушей донёсся сначала шум, а потом — сплошное гудение. «Что же это такое?» — подумал я.
— Танки! Танки! — услышал я голос Бориса. Он бежал в мою сторону и размахивал рукой, куда-то показывая.
— Бежим к болоту! Они той дорогой пойдут.
Через маленькое болото в узком месте его действительно проходила дорога. Её сделали надёжно сами военные. Много на это строительство пошло камней, щебня, гравия, брёвен. И теперь идут по ней танки и тягачи.
Когда мы подбежали, над болотом слышался сплошной рёв моторов и лязг гусениц.
Грозные машины с башнями, из которых торчали длинные стволы пушек, неслись из лесу через поле и болото. На каждой башне танка была звёздочка, а спереди — пулемёт.
— На передовую поехали, видишь, как спешат, — сказал Борис.
— Ага, — ответил я, — не мешай мне считать танки. И в это самое время мы услышали, как за болотом гулко разорвался снаряд, а вскоре услышали свист пролетающего снаряда над нашими головами и молниеносный взрыв.
— Опять обстрел! — закричал Борис, — это уже немцы бьют по нашим танкам! Бежим скорее ближе к деревне!
И мы понеслись во весь дух к деревне, часто спотыкаясь и цепляясь носками больших сапог, падали, вскакивали и снова бежали.
«Быстрее, быстрее домой!» — мелькала в голове одна мысль. Вдруг перед нами оказалась глубокая воронка от ранее разорвавшегося снаряда. Мы прыгнули в нее и прижались к мокрой, холодной земле как раз в то время, когда над нами противно просвистел снаряд и разорвался в каких-нибудь тридцати шагах. От такого сильного взрыва мы вздрогнули и зашевелились.
— Не бойся, они стреляют не по нам, а по танкам. Мне один дяденька военный говорил, что в одну и ту же воронку второй снаряд не попадёт, — успокаивал меня Борис.
Но вот снаряды стали разрываться реже и дальше от нас, и минут через десять обстрел закончился. Мы вылезли из воронки, отряхнулись от мокрой, липкой грязи.
Кругом стояла тишина. Из-за тёмных облаков выглянуло солнце, как бы приветствуя нас, обогревало нас своими теплыми лучами и радовалось вместе с нами, что мы целы и невредимы. Мы посмотрели в сторону болота — танков как и вовсе не было, они скрылись в другом лесу. А мы отправились по домам. Мать была рада, что я вернулся живой и невредимый после сильного обстрела и даже не ругалась, а я, чтобы не расстраивать её, ни словом не обмолвился, в какой переплёт мы с Борькой только что попали.
Поев пшённой каши, я лёг на деревянную кровать, стоявшую у окна, чтобы отдохнуть, но, закрыв глаза, я так и не смог уснуть. Мне представлялась всё та же картина: танки, обстрел, наше бегство и спасение от вражеских снарядов...
Наконец, я уснул и проснулся уже ночью, мне захотелось есть. Тихо ступая босыми ногами по деревянному полу, чтобы никого не разбудить, я подошёл к столу, зажёг лампу и увидел, что ужин мне оставлен. Поев, я вышел на улицу, осторожно отворив дверь. Было тихо и темно, если не считать изредка лай собак где-то в деревне. На небе мерцали звёзды, и вдруг что-то красное пролетело почти бесшумно в стороне от нашей деревни и где-то далеко в лесу упало. Это куда-то летел снаряд. Я повернулся в сторону Новоржева, нашего районного городка, в пяти километрах от которого шла линия фронта. Там тоже было темно. И вдруг взвились разноцветные ракеты, в той стороне стало заметно светлее. Но ракеты постепенно гасли, и опять становилось темно, а потом снова взвивались в небе, извещая все вокруг, и опять гасли. Я долго любовался чудесами ночи, пока окончательно не продрог от холода, ведь я был без пальто и шапки.
К концу подходил апрель. На улице с каждым днём становилось теплее. Солнце и тёплый ветерок заметно подсушивали землю от весенней влаги. Мы целыми днями бегали на улице: играли в прятки, гоняли по полю большой мяч, играли в «знамя». И без проказ тоже не обходилось. Однажды мы услышали громкие выкрики мальчишек у леска, на краю которого были пруды, где жители нашей деревни раньше мочили лён. Мы с Борисом направились туда. Возле высокого зелёного вереска хозяйничали подростки намного старше нас.
Посреди сухого хвороста и прошлогодней травы торчала какая-то труба, похожая на ствол пушки, который был направлен прямо в небо. В неё положили две гранаты «лимонки», накидали уйму патронов и осторожно затолкнули большой снаряд. Обложив трубу сухими сосновыми ветками, они подожгли весь костёр. От костра сразу всех как ветром сдуло, так как он начал быстро разгораться и не предвещал нам ничего хорошего. Все разбежались в разные стороны и залегли: кто в высохшей канаве, кто в глубокой воронке от снаряда. Мы с Борисом, отбежав метров шестьдесят, укрылись за небольшим бугорком и с бьющимся учащённо сердцем упали на землю, ожидая мощного взрыва. Время шло, и мы знали, что пока труба не раскалится до красна, взрыва не будет. Вот мальчишки с опаской помаленьку начали выглядывать из своих укрытий, всем хотелось посмотреть — что там? Мы с Борькой тоже решили взглянуть: горит ли ещё костёр? Мы выглянули из-за своего бугорка как раз в тот момент, когда внезапно раздался оглушительный взрыв. Мы молниеносно прижались к земле, над нами просвистели осколки. Несколько минут стояла тишина. Но когда чёрный дым над местом взрыва рассеялся, со всех сторон, обгоняя друг друга с криками «Ура! Вперёд!» понеслись наши мальчишки к образовавшейся воронке.
- Вот это дело, такого взрыва я еще не слышал. Надо будет повторить, — сказал Толик, самый высокий и старший из подростков.
— Но больше нет на примете поблизости ни гранат, ни снарядов, — заговорили ребята, кольцом столпившиеся возле воронки.
— Ничего, — продолжал Толик, - в лесу ещё много неразорвавшихся снарядов с пушек и миномётов. Когда насобираем их, принесём опять сюда и устроим такой же взрыв, а может и посильнее.
Но в этот день больших взрывов не делали. Когда я вернулся к своему дому, то увидел, как из него вышли три человека: два офицера и солдат-шофёр. Они остановились, о чём-то поговорили и стали садиться в «козелок», стоявший у крыльца.
У меня вдруг возникла идея: а не прокатиться ли мне на машине? Но если попроситься — могут не взять. Тут завёлся мотор, «козелок» вздрогнул и вот-вот тронется с места. Раздумывать было некогда. Я крепко уцепился сзади руками за брезент, и машина тронулась с места, выехала на настил и начала набирать скорость.
Вот уже от деревни отъехали метров на триста, а машина всё прибавляла скорость. Я подумал, что если она поедет ещё быстрее, то меня завезёт очень далеко, и на ходу на такой большой скорости опасно будет спрыгивать, можно разбиться. Но прыгать надо было, и, оттолкнувшись изо всех сил руками и ногами, прыгнул в сторону, подальше от деревянного настила, упал и ударился грудью о крепкую землю. Тут же сгоряча вскочил на ноги, потрогал рукой грудь, — она ныла, но вроде всё было в порядке, значит, просто ушибся. Я посмотрел вслед машине, на которой только что катался и побрёл обратно к дому. Там меня поджидал Борис, он, оказывается, не ушёл домой и видел всю эту картину, как я ехал на «козелке» и как грохнулся на землю.
— Ну, как, прокатился? — с усмешкой спросил он, — небось, ушибся?
— Терпимо, — ответил я ему, и тут мы увидели двух братьев Леоновых — Толю и Колю. Младший, Коля, вёл за руку старшего. Они шли домой.
— Что это с ними? — поинтересовался я.
— Они сказали, что лежа раздували костер, а там, оказывается, были патроны. Они взорвались, как только нагрелись, и золой им засыпало глаза. Братья тёрли их руками, даже промывали водой, но ещё плохо видят.
— Да, не повезло им, — сказал я.
— Это с каждым из нас могло случиться. Ладно, пошли домой.
Мы разошлись. И не думал я, что со своим дружком надолго расстанусь.
Стояли тёплые майские дни. Помню, тот день был без единого облачка на небе. Я играл в прятки со своими сестрёнками Ниной, Таней и маленьким ещё Санькой.
— Таня, я тебя нашёл, выходи! — говорил брат, — теперь ты ищи нас.
Я спрятался за высокий резной, под самый потолок, шкаф и был доволен, что меня ещё ни разу не нашли.
Потом малыши пошли на огород, к тому месту, где стояла регулировщица Фая, чтобы посмотреть, как ловко она размахивает флажками, регулируя движение машин. И вдруг послышался знакомый нам пронзительный звук летящего снаряда, и молниеносно последовал взрыв где-то за домом. Регулировщица Фая (она жила в нашем доме) прогнала девчонок домой, сказав: «Бегите за обувью и быстро в лес!». Танина мама — Ольга Фёдоровна (они приехали на лето из Ленинграда и здесь их застала война) подхватила девчонок, наказав быстро лезть под кровать за обувью. А когда они пробегали мимо меня, Нина мне сказала: «У Шконихиных крышу разворотило от взрыва, не веришь — посмотри!» В это время снова взрыв, в окне от взрывной волны звякнуло стекло и разбилось вдребезги. Малыши искали обувь за мешками с зерном, а я направился на улицу посмотреть — что там?
В нашем доме был штаб. Когда начался обстрел, старшина куда-то стал настойчиво звонить по телефону: «Обстрел! Обстрел!» Не успел я подойти к сеням и закрыть дверь, как третий снаряд разорвался прямо перед нашим домом. Посыпалось стекло, котелок слетел с таганка, каша расплылась по неровному шестку, едкий дым заполонил весь дом. Стало темно. В ушах страшно звенело.
Потом я увидел свою правую руку — она была в крови, и я понял, что ранен. Оглушённый, я, постояв на одном месте, пошёл по сеням на улицу. Но не прошёл и половины пути, как почувствовал резкую боль в правой ноге. Боль с каждой секундой становилась сильнее и сильнее. Окровавленными пальцами руки я нащупал рану, втиснул в неё пальцы, надеясь извлечь оттуда осколок, но потом подумал, что можно занести в рану грязь и получится заражение, вытащил руку и попытался идти к выходу на улицу. В ушах была такая боль, такой звон, что казалось, вот-вот лопнут ушные перепонки. Идти становилось всё труднее, так как правая нога отказывалась шагать, но всё же я дошёл до крыльца, тут пахнул на меня тёплый ветерок, у меня закружилась голова, я начал падать, но меня подхватила вовремя моя тётя Ксения Антоновна — мамаша, как мы её звали за то, что она нас всех крестила. Она была красивая, статная, сильная.
С подоспевшей соседкой — матерью Генки Воробьёва, — под обстрелом донесли меня до окопа, который находился за деревней метрах в семидесяти от нашего дома. В окопе находилось несколько жителей нашей деревни, загнанных обстрелом, а также пожилой уже боец.
Увидев меня раненного, в крови, он кое-как перевязал мне руку, а потом и ногу.
Люди сочувственно глядели на мои мучения. А обстрел всё продолжался, и когда пролетел очередной снаряд, пожилые женщины крестились, приговаривая: «Упаси нас. Боже Милосердный». В окопе мы просидели минут пятнадцать-двадцать, и, наконец, наступила долгожданная тишина.
Обстрел закончился, все вылезли из окопа и стали расходиться по домам.
Меня осторожно вынесли и потихоньку донесли до дома. В доме не было ни одного стекла. Все его осколки лежали на полу. В избе, кроме меня, было ещё двое раненных. Это была Фая, стоявшая на посту девушка-регулировщица, легко раненная в ногу осколком снаряда, и старшина Синицкий, звонивший по телефону и раненный осколком в руку от того же снаряда, что и я. Возле меня стояла и плакала моя тётя, вытирая слезы цветастым платком.
А нашей мамы, Ольги Ивановны, в тот день не было дома, она ещё ранним утром ушла за тридцать километров навестить своего отца и нашего деда в деревню Яковлевское и обещала вернуться только через сутки.
Вскоре послышался рокот мотора, и к нашему дому подкатила санитарная машина. Это уже раненный Синицкий вызвал её по телефону. Вошла молодая медсестра и быстро направилась в мою сторону: «Этот тяжелораненый?»
— Да, этот мальчик, — ответила Фая.
Медсестра достала из сумки с красным крестом нужные медикаменты, разрезала окровавленные мои штанины, перевязала ногу и руку. Тётя достала из шкафа новые холщовые штаны и осторожно надела их на меня.
Меня положили на носилки и перенесли в машину. Там уже находились старшина Синицкий и регулировщица Фая. В машину села также моя тётя, которой разрешили сопровождать меня в госпиталь. Машина тронулась, увозя меня из родной деревни. Вот проехали поле, въехали в сосновый бор. Дорога была вся в рытвинах и ухабах, ехали медленно, но каждый резкий толчок, даже самый незначительный, болью отзывался на моей раненой ноге. Казалось, что десятки игл вонзались в мою рану. Наконец, через три километра от нашей деревни, мы въехали, наконец, на мощёную булыжником дорогу и машина наша прибавила ходу, хотя шофёру и здесь часто приходилось объезжать воронки, образовывавшиеся в результате бомбёжек и обстрелов. По обеим сторонам дороги лежали пустынные голые поля, поросшие бурьяном.
И тут мы, уже второй раз за день, опять попали под артиллерийский вражеский обстрел. Опять противно завизжали над нами смертоносные снаряды и разрывались то впереди, то сзади, то где-то сбоку, вздымая кверху большой черный столб дыма и земли. Осколки свистели над нашей машиной с разных сторон, заставляя сидевших в машине низко пригибаться. Шофёр выжимал из своей машины всё, что мог, и машина неслась к мосту через реку Сороть. Мост был старый, деревянный, и у всех была одна мысль: только бы проскочить через мост, чтобы снаряд не успел его разрушить.
От боли я крепко сжал зубы, стараясь как можно меньше стонать. Как и все, я страшился рвущихся вражеских снарядов, иногда закусывал, чуть ли не до крови, губы.
— Ну и гады же, по одиночной машине бьют из дальнобойных орудий! Ничего, проскочим! — успокаивал всех старшина Синицкий, — вот увидите, там, за мостом фрицам уже будет нас не достать! И действительно, мы всё же благополучно проехали этот долгожданный Соболицкий мост через реку Сороть. По извилистой дороге, которая постепенно поднималась в гору, мы проехали с километр, и снаряды уже не доставали до нас, а потом обстрел и вовсе закончился.
Все облегчённо вздохнули. Шофёр заметно сбавил скорость, и машина поехала тише. Наконец, наши дорожные мучения закончились, мы прибыли в военный госпиталь, который находился в большом сосновом бору километров за 12-15 от нашей деревни.
Здесь стояла тишина, так как никакие вражеские снаряды сюда не долетали.
Меня с носилками сняли с машины и понесли к палаткам, натянутым повсюду в лесу. В одной из таких палаток мне сделали операцию. Очнувшись от действия наркоза, я, прежде всего, взглянул на свою раненую ногу: цела ли она? Правая нога была в гипсе, значит, цела, подумал я и успокоился.
Оказалось, что осколка в ране не было, она оказалась сквозной. Пальцы на руке были забинтованы, осколком мне отбило один палец.
Вскоре меня перенесли в другую палатку, там лежали и стонали после операции раненые бойцы. Я в первые минуты после того, как очнулся, не почувствовал сильной боли, но нога была тяжёлая, как будто огромный груз положили мне на нее, и никакими силами невозможно его столкнуть. Но постепенно боль усиливалась, и опять, будто невидимые иглы стали вонзаться в мои раны. Мне стало невыносимо жарко, хотелось пить, я просил воды и вскоре впал в беспамятство. Когда же я очнулся, было раннее утро. Открыв глаза, я увидел, что передо мной на табуретке сидит и «клюёт носом» девушка в белом халате. Это была молоденькая медсестра.
— А-а, наконец-то ты пришёл в себя, — сказала она, увидев мои открытые глаза. — Как ты себя чувствуешь?
Оказывается, когда я потерял сознание, она трое суток не покидала меня. В этот день ко мне в палатку пришли мои мама и тётя. Они пробыли часа два и ушли. Им не разрешили дольше оставаться, так как это был военный госпиталь, и гражданским лицам не положено там быть, разве что по особому распоряжению военных госпитальных врачей.
Навещали меня и мои знакомые раненные: старшина Синицкий, регулировщица Фая. Они заботились обо мне, успокаивали: «Потерпи, Валя, немного. Скоро будет легче». Но легче не очень-то становилось. Адские боли в руке и ноге каждую минуту давали о себе знать. Так продолжалось несколько дней, но потом стало полегче, и я стал с аппетитом есть.
А однажды к нам в палату пришёл военврач и сказал, что наш госпиталь срочно эвакуируется примерно километров на двести. Мне предложили два варианта: или ехать вместе со всеми раненными на автомашине, или лететь самолётом. Испытав недавние дорожные встряски под обстрелом, я согласился лететь самолётом.
И вот солнечным утром пришли санитары, осторожно положили меня на носилки, вынесли из палатки и понесли по узкой тропинке, ведущей на ровное широкое поле, окружённое с трёх сторон зелёным лесом. Оно временно служило аэродромом. Там уже стояли самолёты марки «У-2», в них грузили раненых. Лёжа на носилках, приподняв голову, я увидел, как самолёты один за другим делали небольшой разбег по полю и взмывали вверх, увозя с собой раненых бойцов.
Летчик самолета, на котором должен был лететь я, что-то доказывал своему командиру, глядя в мою сторону. Я понял, что он не хочет меня брать на свой самолёт, но потом он козырнул своему командиру, видимо, подчинившись приказу, и махнул рукой. Меня поднесли к самолёту, открыли купол люльки, находившейся между двумя крылами по одну сторону кабины, засунули вместе с носилками, положили к моим ногам вещи раненого полковника, который лежал уже в такой же люльке, как и я, только по другую сторону кабины пилота. Его вещи лежали в моей люльке для равновесия.
Вскоре взревел мотор, и я почувствовал, как самолёт побежал по полю. Меня начало трясти. Крепясь от боли, я кусал себе губы. Но это продолжалось недолго. Самолёт вдруг оторвался от земли и начал набирать скорость и высоту. Мне сразу стало легче. Немного полежав, я захотел посмотреть вниз, на землю, над которой я впервые в жизни летел. В люльке было маленькое окошко. С трудом опершись на локти, я приподнялся и посмотрел в окошко. Тут я увидел вращающийся пропеллер и направленный в мою сторону ствол пулемёта.
«Вот и хорошо, — подумал я, — в случае атаки вражеских самолётов наш лётчик будет отстреливаться». Потом я посмотрел вниз. Передо мной предстала вся земная красота нашей местности: зелёный лес, будто проведённая голубым карандашом извилистая речка, какая-то деревня, домики казались чуть больше спичечного коробка. Мне вдруг представилось, что вдруг я лечу над своей деревней и вижу даже свой дом. А может быть, сейчас Генка с Борькой наблюдают там с земли за самолётом, и не знают, что на нём лечу я. Но потом руки мои устали, и я опустился на свои носилки. И ещё не один раз я также поднимался на локти, смотрел вниз на земную красоту, уставал и снова опускался, отдыхал. В ушах слышался монотонный рокот мотора. Часто попадали в воздушные ямы. Самолёт вдруг как бы проваливался в какую-то бездну, но потом вновь летел, как ни в чём не бывало.
Примерно на полпути нашего полёта меня сильно укачало и начало тошнить. Было мучительно тяжело, и чтобы как-то успокоиться, я закрыл глаза. Постепенно мое самочувствие улучшилось, и вот самолет снизился, сделал облётный круг и сел. Купол люльки открылся, люди в белых халатах вытащили меня вместе с носилками и перенесли в стоявшую недалеко от самолёта санитарную машину. Рядом положили полковника с его вещами.
Привезли нас к двухэтажному кирпичному зданию, наружные стены которого были избиты осколками. Это был госпиталь в городе Великие Луки. Меня поместили на втором этаже.
Здесь я подружился с бойцами, многие из которых уже выздоравливали и готовились опять на фронт. У большинства из них были дети. Видимо, вспоминая о них, бойцы искренне, с заботой относились ко мне и засыпали меня подарками, дарили, кто что мог. Немолодой уже боец, прихрамывающий на левую ногу с костылём под мышкой, вложил мне в руку вышитый маленькими цветочками кисет и сказал немного нараспев: «Вот, Валя, возьми на память и вспоминай дядю Ваню из Калуги. А война скоро закончится, ты вылечишься, приезжай тогда в наш город, он у нас красивый».
Были подарки и от других бойцов: компас, складной нож с несколькими наборами, пять рублей денег, которые я положил в кисет и другие подарки. А маленький, очень весёлый боец сфотографировал меня на память.
Стояли тёплые дни конца мая. В здании, особенно на втором этаже, становилось душно, хотя форточки в окнах были открыты. Меня, как и многих бойцов, вынесли из здания на улицу подышать свежим воздухом. Как же тут было хорошо! Неподалеку от госпиталя стояли высокие тополя, ветвистые ели, а кругом слышалось разноголосое пение птиц, ветерок шевелил молодую листву кустарника. Казалось, никогда мне не надышаться вдоволь свежим майским воздухом. Вдыхая его в себя, мне казалось, что я дышу чистым кислородом. Я закрывал глаза от яркого света, снова открывал, и так быстро проходило время, когда нас опять заносили в свои палаты. Так выносили меня на прогулку подышать свежим воздухом три раза в неделю.
Мы видели, что вокруг госпиталя почти сплошные развалины, так сильно был разрушен город. Шли дни, гипс с ноги сняли, и начались мучительные перевязки. Особенно невыносимыми были первые, когда бинты вместе с кровью присыхали к ране, а их отдирали. Так продолжалось несколько дней, а потом стало полегче. На перевязках я уже не кричал, как прежде, стал лучше есть.
В такой день, когда нас в очередной раз должны были вынести на улицу «похватать свежего воздуха», как говорил один из раненых, наш госпиталь срочно эвакуировали. Погрузили в большие, длинные вагоны, и наш эшелон медленно потянулся на восток, затем набрал скорость и через некоторое время город Великие Луки остался позади.
Поезд наш шёл с большими остановками, и всё-таки нас, раненных, в пути кормили горячим обедом и поили сладким чаем.
Вскоре я узнал, что поезд наш следует в город Рыбинск и что меня, как гражданского, должны будут снять с поезда в городе Ярославле, через который мы будем проезжать, и поместят в больницу. Никакие уговоры и просьбы раненых бойцов, чтобы я продолжал путь вместе с ними, не помогли. Ответ был один: он гражданский мальчик, а не военный, держать его у себя мы не имеем права, в Ярославле есть больница. Так и было. Когда мы прибыли в Ярославль, меня сняли с поезда, и санитарная машина доставила меня в больницу. Поместили меня тоже на втором этаже в общую палату, где лежали разные больные: пожилые мужчины, женщины и раненые, такие, как и я, мальчишки. Больница была переполнена, больных размещали, где только могли.
Проходили дни, раны мои постепенно подживали, а спустя несколько дней мне разрешили вставать. При обходе больных, две молодые женщины в белых халатах подошли ко мне. Одна из них была высокая и строгая медсестра, звали её Катя. Другая — была невысокая ростом, подвижная женщина, с русыми волосами, выбивавшимися из-под чистого белоснежного колпака и немного курносая.
Она внимательно посмотрела на меня своими красивыми голубыми глазами, перевела взгляд на мою раненую ногу и тихо сказала: «Ну что же, будем вставать. Пора учиться ходить. Пора, давно пора».
Катя взяла мою левую здоровую руку и осторожно потянула кверху, я медленно стал приподниматься, превозмогая боль в ноге, и, наконец, встал с койки. И вот я уже стоял на полу, хотя и держался за руку медсестры, но стоял на одной ноге, а на раненую ногу ступить было нельзя из-за боли.
Простоял я так с минуту, оглядел больных в палате, и у меня закружилась голова. Я попросил разрешения снова лечь на койку. Врач, наблюдавшая эту картину, сказала: «Ну что же. Надо тренироваться каждый день, вставать с койки, да и не один раз, а чаще. Надо приложить усилия, превозмогая боль, и всё будет хорошо! Медсестра Катя будет помогать тебе».
И начались мои тренировки. С большим трудом мне удавалось пересиливать себя и вставать с койки.
Настойчивость медсестры заставляла меня вновь и вновь проделывать эту процедуру, и только когда она понимала, что я совсем ослабел, говорила:
«Ладно, на сегодня хватит, продолжим завтра».
Через ряд таких тренировок я уже мог долго стоять на одной ноге, держась за спинку кровати, у меня уже не кружилась голова, как прежде, и мне даже удавалось прыгать на одной ноге от одной кровати до другой, правда, поджав при этом раненую ногу. А потом мне вручили костыль. Это было уже совсем неплохо, я мог ходить с помощью костыля по всей палате.
Вскоре нас, выздоравливающих мальчишек, поместили в одну палату.
Это были искалеченные подростки: кто разряжал снаряд и лишился руки или ноги, или глаза, но чудом остался жив; кто потрогал гранату, взял запал в руки; а кто подорвался на мине.
Был среди нас пятнадцатилетний подросток Костя, у которого не было обеих рук, раны уже зажили, но домой его не отправляли. Да и куда? Он не знал, где его родные, да и без сопровождающего человека он ехать не мог. По годам Костя был самым старшим из нас, и, хотя у него не было обеих рук, его частенько побаивались из-за его проделок. Если Костя скажет: "Сегодня не спите, кто уснёт раньше меня, — будет потом плакать». Мальчишки тогда изо всех сил крепились, чтобы не уснуть, но всё-таки, сон одолевал их. Тогда Костя тихо выходил из палаты в коридор и возвращался, неся двумя обрубками рук деревянную палочку, перемотанную ватой и намазанную какой-то мазью. Подходя к спящим, он мазал палочкой им под носом, затем переходил к следующему. Если кто-то открывал глаза, он цыкал на него и отходил. Закончив «процедуру», он бросал палочку в урну с мусором и поспешно ложился спать. Но злополучная мазь вскоре давала о себе знать. Намазанные ворочались, чесали себе под носом, просыпались с недовольными лицами, а маленькие действительно начинали плакать.
Почти все ребята знали, что это проделки Кости, и ему мстили.
Самостоятельно есть он не мог, его кормила нянечка с ложки. Если она была очень занята (а дел у неё было с избытком), она просила покормить Костю кого-нибудь из мальчишек. Они соглашались, но сначала ели сами, а потом уже кормили Костю. Но Косте не терпелось, он хотел есть вместе со всеми, и просил кого-нибудь привязать ему ложку к правому обрубку руки. Его просьбу удовлетворяли, и он ел ложкой сам, не отставая от других. Но когда обед заканчивался, ему никто не хотел отвязать ложку, и он вынужден был бегать с привязанной ложкой и час, и более под всеобщий хохот товарищей, особенно обиженных им, до тех пор, пока нянечка или медсестра не избавляли его от ложки.
Так мы и жили. В хорошую погоду нам разрешали выйти из больничной палаты и погулять по двору, скверу. С одним костылём я уже хорошо ходил, мечтал, что с двумя можно будет быстрее шагать, при этом я уже наступал, хоть и с опаской, на раненую ногу. Но второй костыль мне так и не дали.
Раны мои ещё не зажили как следует, но меня уже выписали домой. Переодели в мою деревенскую одежду, надели на голову новенькую солдатскую зелёную пилотку, которую дали ещё в Великих Луках, отобрали костыль, а взамен дали легкую деревянную палочку, вручили документы, чтобы благополучно и беспрепятственно мог добраться до дому. В дорогу дали хлеба, сахара и в сопровождении медсестры посадили в пассажирский вагон.
— Вот твой поезд, твой вагон, — сказала медсестра, усаживая меня возле окошка, — а тут твоё место. Доедешь до Великих Лук — там спросишь у начальника станции, как тебе дальше добираться. Желаю тебе. Валя, доброго пути, — и исчезла, как её и не было.
Примостив поближе к окошку свой узелок, в котором, кроме пайка хлеба и сахара, находились и мои подарки: кисет с компасом и пятью рублями денег, поставил рядом своего помощника в ходьбе — деревянную палочку, отвернулся от окна и стал рассматривать людей, сновавших взад и вперёд по вагону.
Вот прошёл не спеша, отыскивая глазами свои места, молодой офицер с двумя маленькими звёздочками на погонах, за ним следовала молодая женщина с сумочкой в руке, возможно жена или сестра. А вот с шумом пробежали трое каких-то подростков лет тринадцати-четырнадцати, я даже не успел их разглядеть, как они исчезли в дальнем конце вагона. Передо мной прошло много всяких людей — и взрослых, и детей. Мне было интересно их рассматривать.
Вдруг повелительный громкий голос проводницы объявил: «Граждане провожающие! Прошу освободить вагон! Через минуту поезд отправляется!». В вагоне произошло оживление. Люди начали прощаться — целовались, обнимались и уходили. Наступила заметная тишина. Послышался громкий гудок паровоза, поезд дёрнулся вперёд, и вагоны начали убегать от платформы всё дальше и дальше от города Ярославля. Вот мы уже любуемся красотой ярославской земли, лесами, полями. Вдруг я вспомнил о своём узелке, посмотрел на столик, но там ничего не было. Я нагнулся посмотреть, не упал ли он вниз, пошарил рукой под сиденьем, под столиком, посмотрел вокруг — нигде моего узелка не было! Я понял, что его украли, сначала растерялся, потом стало обидно и досадно за то, что не углядел свой узелок, не сберёг свой паек и теперь до самого дома придется добираться голодным. И это была истина.
Когда пассажиры разложили на столиках перед собой еду и кто чем мог подкреплялись, мне приходилось только смотреть на них украдкой, но я ничего ни у кого не просил, хотя есть хотелось очень. За свою короткую ещё жизнь мне не доводилось раньше что-либо просить у чужих людей. Так вот я и ехал весь путь от города Ярославля до города Великие Луки голодным.
Когда я вышел с помощью людей из вагона и направился вместе со всеми к вокзалу, меня догнал прихрамывая на одну ногу, мальчишка, чуть повыше меня ростом и спросил:
— Ты куда едешь?
— До станции «Сущёво», — ответил я, — а ты?
— До Новосокольников! Значит, поедем вместе, — довольный сказал он и добавил, - Я первый буду выходить, а тебе ещё дальше ехать.
— Тогда давай друг друга держаться вместе.
— Давай, а как тебя зовут?
— Валя. А тебя?
— Павел, Пашка, — ответил он, — я тебя видел в больнице. Мне пехотной миной, ну осколками от неё, избило все ноги, когда я бежал по полю.
— А меня ранило осколками снаряда, который разорвался как раз перед окнами нашего дома.
Так я нашёл себе попутчика. Когда мы с Пашкой подошли к вокзалу, то увидели, что он весь разрушен. Рядом с вокзалом и железнодорожным полотном уцелело небольшое кирпичное здание, наподобие будки. Здесь была железнодорожная диспетчерская. Мы зашли туда. Там сидели двое мужчин в железнодорожной форме. От них мы узнали, что поезд наш ещё находится в пути и подойдёт не скоро. Времени у нас было много. Мы присели на скамейку рядом с диспетчерской. Павел развернул пожелтевшую измятую бумагу и достал оттуда маленький кусочек хлеба.
- Вот что осталось за дорогу от моего пайка, - сказал он, потом посмотрел на меня и прежде, чем начать есть, спросил меня: «А у тебя хлеб есть? — Нет. У меня тоже был хлеб и сахар, но всё украли в поезде, — виновато ответил я.
— Так ты всю дорогу ехал голодный и ни у кого не попросил кусочка хлебца? — возмутился он.
— Нет. Я не умею просить.
— Ладно, поделюсь с тобой, хоть и у самого немного осталось, — тихо сказал он, отломил от остатка своего пайка кусочек хлеба и протянул мне.
— Вот возьми, съешь, а то ещё и до дома не дотянешь.
— Спасибо, — сказал я, бережно принимая из рук Павла желанное угощение, и мигом с ним расправился. Мне показалось, что вкуснее этого кусочка хлеба ничего на свете нет. Но для нас этой еды было явно недостаточно, и Павел решил раздобыть ещё какого-нибудь провианта.
— Вот там, на дальней скамейке обедают две старушки, — тихо сказал он, — ты посиди здесь, а я у них попрошу милостыню, думаю, что не откажут.
И он пошёл, а я смотрел ему вслед и думал: «Какой он смелый, решительный». Через несколько минут мой товарищ вернулся, а в руках он держал большой кусок ржаной лепёшки, от которой шёл такой вкусный запах.
Павел взял в обе руки кусок лепёшки, разломил её пополам и дал одну половинку мне, и мы с жадностью накинулись на неё. Когда съели лепёшку, сильно захотелось пить. У прохожих выяснили, что колонка с водой находится недалеко, стоит только перейти на другую сторону железной дороги.
Мы с Павлом дружно встали и медленно, как два слабосильных старичка, поковыляли в указанном направлении. Переждав, когда пройдёт длинный товарный поезд с бесконечным количеством вагонов, мы перешли железнодорожное полотно и вскоре действительно увидели колонку. Вода сплошной струёй била из скважины, пробуренной глубоко в земле.
Вдоволь напившись чистой холодной воды, мы умыли лица, вытерлись рукавом и отправились назад, к разбитому вокзалу. Ещё раз удостоверились у диспетчера, что до подхода нашего поезда ещё достаточно времени, мы отправились прогуляться. Но когда вернулись к вокзалу, то узнали, что наш поезд только что ушёл. Нам оставалось ждать последнего в этот день состава.
Мы примостились на серой дряхлой скамеечке отдохнуть. Но Павлу не сиделось на месте. Он встал, буркнул на ходу: «Я сейчас», — и ушёл куда-то. Не прошло и пяти минут, как мой попутчик уже нёс кусочек хлеба и солёный огурец.
— Вот здорово, — удивился я, — и огурец дали!
— Да, хорошие люди попались. Ну что, давай ужинать.
— Давай, — согласился я.
И быстро всё, что принёс Павел, мы уплели.
— Маловато, — сказал он, — теперь ты сходи попроси, а то всё я да я... Мне стало понятно, что настала моя очередь добывать пропитание. Потоптавшись на одном месте, я огляделся вокруг и увидел, недалеко от нас тоже на лавочке сидели молодые ещё мужчина и женщина. Разложив еду возле себя, они ели. Я медленно приблизился к ним и с застенчивым видом тихо заранее заученной фразой попросил: «Подайте, Христа ради чего-нибудь поесть голодному, пробирающемуся домой. Не откажите, пожалуйста». Мужчина посмотрел на меня исподлобья недобрым взглядом, продолжая есть, держа в руке порядочный кусок жареной рыбы. Через минутное молчание он негромко произнёс: «На вас, оборванцев, не наберёшься. Вон вас сколько ходит, и каждому подай! Поди прочь! Спокойно никак не дадут поесть, попрошайки несчастные!». Услышав такой неожиданный ответ, кровь бросилась мне в лицо, сердце сильно и часто забилось. Я недоумевал, как же так, я ведь впервые в жизни попросил у людей милостыню и то неудачно. Ошарашенный такими словами, я с минуту стоял, как вкопанный, но потом отошёл от оцепенения, повернулся и, опираясь на палочку, побрёл к своему попутчику.
- Ну, что? - спросил он.
— Ни крошки не дали, да ещё и отругали за то, что такие как мы с тобой клянчим у них милостыню. Ты как хочешь, а я умирать лучше буду, но ничего ни у кого больше просить не буду, — рассерженно и с обидой сказал я. Мне было не по себе. Я недоумевал: как это взрослым ничуть не жаль таких как мы, голодных и раненых?
— Ладно, сходим на вокзал, — предложил Павел, прерывая мои мысли.
— Пойдём, — согласился я, мы ведь не были там внутри. Но от вокзала остались только стены да груды развалин. Повсюду валялся битый кирпич, очень плохо пахло от всего гниющего на полу вокзала. Мы уже дошли до середины здания, когда нас догнал ещё один мальчуган, примерно, нашего возраста, он спросил:
— Есть хотите?
— Да, хотим, — ответили мы обрадовано.
— Пойдёмте, я вам покажу, где лежат сухари, — продолжал он, быстро шагая босыми ногами впереди нас, — они горьковатые, но если голодные, то и такие можно есть.
Мальчик, которого звали Коля, подвёл нас к штабелю бумажных мешков, аккуратно сложенных в углу.
— Вот тут сухари, — сказал он, беря из порванного мешка сухарь. Я уже ел их, попробуйте!
Мы с Пашей последовали его примеру, взяли по одному серому, уже изрядно покрытому плесенью, сухарю и стали есть, глядя друг на друга. Так мы съели по нескольку сухарей. Сначала они на вкус показались нам хорошими, но потом во рту стало сильно горчить. Коля вскоре ушёл.
— Пойдём теперь попьём, — предложил Павел, — хватит есть, а то ещё отравимся, чего доброго.
На колонке мы ещё раз попили, умылись и отправились ближе к вокзалу, не забывая о том, что вот-вот должен подойти поезд.
Но и на этот поезд мы опоздали. Дождавшись ночи, пришлось нам, бедолагам, ночевать в разбитом вокзале под открытым небом. Я нашёл возле стенки местечко посуше, где меньше было кирпичей, палок, ржавой жести, положил на землю сухую широкую деревянную досочку и лёг на неё. Так же, недалеко от меня, устроился и Павлик. После долгих разговоров мы уснули. А где-то за полночь меня разбудили трое каких-то парней, неслышно подошедших ко мне. Один из них навёл на меня пучок яркого света от карманного фонарика. Другой парень наклонился ко мне, снял с моей головы пилотку, внимательно посмотрел на меня и бросил её обратно мне на голову. Потом они в ночной темноте осветили Павла и бесшумно удалились. Я снял с головы пилотку и сунул её под себя, боясь, как бы её не унесли, укутался в короткий воротничок пальто, втянулся в него, съёжился и вскоре снова уснул.
А утром мы встали, поели горьких сухарей и пошли на колонку пить. Умывшись холодной водой и вдоволь напившись, мы двинулись в обратный путь и тут встретили женщину. Она была небольшого роста, средних лет, на лице её была заметна какая-то печаль, но она всё же показалась нам добродушной. Окинув коротким взглядом нас с Павлом, женщина внимательно и пристально стала всматриваться в меня.
— Сынок, — обратилась она ко мне, подойдя совсем близко, — ты откуда?
— Из Новоржева, — ответил я и пояснил, — лежал в больнице в Ярославле, теперь еду домой.
— Как ты похож на моего сынка, — сказала она, внимательно осматривая меня с ног до головы, — вот и у меня есть сынок, такой же, как и ты, раненый, а теперь не знаю, где он. Витенькой его зовут. Может, встречал где?
Тут женщина прослезилась и поспешно стала вытирать глаза уголком платка, повязанного на голове.
— Григорьев фамилия его.
— Нет, не знаю такого, — сказал я, мысленно перебирая в голове знакомых мне мальчишек, лечившихся вместе со мною.
- Ах жаль, жаль, - качала она головой, - что не знаешь. А ты какой худенький-то, в чём только душа держится. Наверное, голодный, едешь всю дорогу. Да и где тебе взять.
Видимо, женщина сама хлебнула горя. Видя мою наклонённую вниз голову и потупленные глаза, она вдруг сказала:
— Вижу, голодный едешь, — она покопалась в своей продуктовой сумке, вытащила бумажку красного цвета и протянула мне со словами, — вот, возьми и купи себе что-нибудь поесть. Недалеко отсюда есть рынок. И она вложила в мою руку эту красную бумажку с портретом Ленина, где отчётливо было написано «тридцать рублей».
— Бери, бери, не стесняйся, — настойчиво говорила она, видя мою нерешительность, — как ты похож на моего сынка Витеньку. Помоги тебе Бог скорее увидеть свою мамушку.
Поблагодарив добрую женщину, мы с Павлом направились к рынку. Надо было чего-то вкусного купить, надоели эти плесневелые горькие сухари, завалявшиеся на разбитом вокзале. Понемногу доковыляли до рынка. Там было не очень-то много народу, люди сновали по рынку туда-сюда, как муравьи.
Мы прошлись возле длинных, грубо сколоченных деревянных столов, купили ржаную мягкую лепёшку, небольшую вяленую щуку и уже хотели уходить с рынка, как вдруг услышали звонкий голос женщины:
— Сынки! Сынки! Берите раков! Варёные раки вкусные!
— А почему они красные? — полюбопытствовал Павел.
— Потому что варёные, — сказала женщина, — а живые они чёрные. На столе перед нами лежало около двух десятков варёных раков. Мы выбрали два самых больших рака, заплатили за них и вышли за ворота рынка, нашли подходящее местечко и на зелёной травке сели позавтракать. Поделили щуку и вкусно пахнущую лепёшку, съели и принялись за раков. Конечно, раки были вкусные, как и говорила продававшая их женщина, но это для нас было просто лакомство, а не еда. Когда всё съели, захотели пить.
Вдоволь напившись воды, мы поспешили к поезду. Но, увы! Наш поезд уже давно ушёл. На колонку же мы ходили ещё не один раз, уж очень одолевала нас жажда от солёной щуки, да и день становился солнечным и жарким.
У меня оставалось ещё немного денег. С Павлом мы подсчитали, что сможем в дорогу купить ещё лепёшку и отправились на рынок.
— Поспешим, — предложил я, — а то и лепёшек не будет.
— Давай, давай, ковыляй, ковыляй, — посмеивался Павел. Когда мы направились было к дальним столам, где продавали лепёшки, опять услышали знакомый голос:
— Сынки! Сынки! Куда же вы? Покупайте раков, вкусных варёных раков! Не проходите мимо!
— Вот тётка, опять привязалась со своими раками, — нервничал Павел, — и не обойти-то её никак. Как раз надо проходить мимо её стола.
Нам бы стоило идти дальше, без остановки, куда задумали, но голос этой женщины, как магнитом притягивал нас к её месту.
— Вот берите, выбирайте, какие вам нравятся! — Потом спросила: — А сколько у вас денег?
Узнав, что деньги у нас на исходе и больше их негде взять, она предложила: «Забирайте всех и меня освободите, надоело мне тут торчать».
И вот, вместо лепёшки мы набрали раков. Вышли за ворота рынка недовольные: надо было купить одно, а мы купили другое. Но потом успокоились, что ж теперь поделаешь, если так вышло. Дошли до места, где утром завтракали, сели на травку и начали лакомиться раками. На этот раз раков было побольше, но они были мельче. Высосав из них всё, что можно, мы пошли опять к своему поезду.
По дороге возле одного домика с красной крышей мы увидели двух дерущихся петухов и остановились.
— Вот видишь, — сказал с усмешкой Павел, — куры ходят, как ни в чём не бывало, а эти чего-то не поделили.
Никто из петухов не хотел уступать друг другу. Дрались они здорово! Перья так и летели по ветру. Мы смотрел на дерущихся петухов до тех пор, пока боевой пыл у них немного поостыл, и они разошлись в разные стороны, а мы пошли освежиться и попить холодной водички.
И на этот раз нам не повезло: мы опять опоздали на поезд. Диспетчер, когда увидел нас, сказал:
— Сегодня у вас будет ещё один поезд, последний. И если вы хотите действительно уехать домой к своим матерям, то сидите вот здесь, — указал он на скамейку у диспетчерской, — а не болтайтесь везде, иначе вы так никогда и не доберётесь до дому.
На этот раз мы послушались совета, не уходили далеко от диспетчерской, зато, наконец-то, дождались своего поезда, сели в него с радостью на душе и поехали. И вот опять застучали колёса на стыках рельсов, замелькали в окнах вагонов деревенские домики, зелёные леса, поля и голубые речки.
А вот и станция «Новосокольники». Здесь мы попрощались с моим попутчиком Пашкой, он вышел из вагона, а я продолжил путь. Без товарища мне, конечно, было скучно. Но и я, наконец-то, дождался своей станции. Но мне не повезло. Поезд остановился не у края платформы, а на другом пути, и я, при выходе из вагона по железным ступенькам вынужден был прыгнуть вниз на землю, а было довольно высоко. Я прыгнул на обе ноги, и тут же упал и вскрикнул от боли, так как потревожил рану в ноге. Протирая глаза, полные слез, я нашёл свою палочку, поднял её с земли, оглянулся на стоявший ещё поезд и побрёл к деревянным домикам, надеясь на совет добрых людей — как мне добраться до своего городка. Ведь я почти дома, осталось сорок километров. На пути мне повстречался мужчина в форме железнодорожника, к нему я и обратился за помощью:
— Дяденька, скажите, пожалуйста, как мне добраться до Новоржева?
Он внимательно посмотрел на меня и сказал:
— Перейди на ту сторону железной дороги, там часто стоят под погрузкой машины, попросись у любого шофёра, и он тебя довезёт, если едет в ту сторону, куда тебе надо.
Поблагодарив железнодорожника, я стал думать, как же перейти на другую сторону? На пути стояли вагоны поездов. Ничего не оставалось, как подлезать под вагон, что я и сделал, но там опять стоял товарный состав. Медленно и осторожно, как бы поезд не тронулся с места, вновь перелез под колёсами вагона. И вот уже два поезда оказались у меня за спиной, а впереди опять стоял поезд, уже третий на моём пути. Вдруг неожиданно резко прогудел паровоз, и я понял, что поезд сейчас уйдёт и освободит мне дорогу. Опираясь на палочку, я шёл вдоль вагонов стоявшего поезда. Вот поезд медленно двинулся, и вскоре я оказался на многолюдной платформе. Проходя по ней, мой взгляд на какое-то мгновенье упал на группу сидевших женщин, но я прошёл дальше, не останавливаясь, однако, в моём сознании запечатлелось что-то знакомое. Я оглянулся назад и ещё раз посмотрел на группу женщин. Там было какое-то оживление, и тут меня окликнули: «Валя, это ты?!». Я остановился. Без сомнения, это была женщина из нашей деревни Большое Никулино!!!
— Да, я! — радостно воскликнул я.
— Откуда ты и куда идёшь?
— Я из Ярославля еду домой, вот ищу машину до Новоржева.
— В нашей деревне никого нет, — наперебой говорили женщины, — все выселены. Поедем теперь с нами, мы привезём тебя к твоей семье, вот обрадуются-то! А то мать уже и в живых тебя не ведает, никакой весточки ведь от тебя ни разу не получила.
Как я был рад! Наконец-то я буду дома! Увижу всех родных, сестрёнок и братишку! Женщин было пятеро, из них две уже пожилые — тётя Гаша и тётя Настя.
— Как же ты едешь? Наверное, всю дорогу голодный? У тебя даже никакой вещицы с собой нет, кроме твоей палки.
Я кивнул головой в знак согласия. Услышав такой разговор, рядом сидевший солдат развязал свой вещмешок, вытащил из него полбуханки чёрствого серого хлеба, складным ножом отрезал от нее большой кусок, намазал его маслом, а сверху посыпал сахарным песком и протянул мне:
— На, подкрепись.
— Спасибо, дяденька, — поблагодарил я солдата, принимая из его рук угощение.
— Ешь на здоровье, набирайся сил, а то вон какой ты худенький да слабенький, еле на ногах держишься.
Я сидел вместе со всеми, молча ел, иногда отвечал на вопросы своих односельчанок. Из их разговоров я узнал, что все они ездят рано утром работать на железную дорогу, а вечером возвращаются в деревню, куда всех выселили. А выселением послужило то, что наша родная деревня и близлежащие находились слишком близко к линии фронта. И теперь надо было возвращаться в другую деревню, добирались на узкоколейке, а потом пешком. Но я твердо решил, что от своих односельчанок не отстану ни на шаг. Наконец, мы сели в вагон, и под монотонный стук колёс я заснул.
А снилась мне родная деревня, мои друзья — Борис и Генка, с которыми мы жгли порох. Но вот поезд остановился, женщины засуетились, стали слезать с высокой платформы. Солдат спрыгнул первым, снял меня и поставил на ноги.
— Вот и приехали, — сказал он, — теперь скоро будешь дома.
— Вы теперь куда? — спросил я.
Он тихонько похлопал меня по плечу, улыбнулся и сказал: «Я еду в свою часть, малыш, война ведь ещё не кончилась. Ну, прощай, не отставай от своих односельчанок, — он положил мне руку на плечо и быстро убрал».
Женщины заспешили домой, я поплёлся за ними. идти надо было около семи километров. Сначала я не отставал от них, опираясь на палочку, прошёл километра три, но вскоре почувствовал, что силы меня покидают. Рука, которая опиралась на палку, обессилела, а на ногу стало трудно наступать из-за боли. И начал изрядно отставать от своих женщин, а дело было к вечеру, и они спешили домой. Видя, что мне тяжело идти, они решили по очереди нести меня на себе. Так мы и продвигались, где я сам немного пройду, а где меня несли. И уже оставалось километра два-три, и тут уставшие женщины обратились ко мне: «Валя, сынок, посиди пока где-нибудь, отдохни, останься здесь, а мы быстрее дойдём до твоих родных, и мама с тётей придут за тобой и донесут тебя до дому. Теперь уже недалеко осталось».
Но я твердо решил всё же идти. И так как я упорно следовал за ними, но отставал всё больше и больше, тётя Настя и тётя Гаша решили не бросать меня и нести до конца пути на своих старческих усталых плечах, остальные пошли побыстрее, не оглядываясь на нас. И вот, наконец, на пригорке показалась какая-то деревушка, это и было Лунино, где жили теперь наши односельчане. Вдруг я увидел бежавших нам навстречу людей — это спешила на помощь вся моя родня! Впереди, обгоняя друг друга, неслись ко мне мои сестрёнки Нина, Таня, братишка Санька, а сзади за ними запыхавшиеся мама и тётя. Тётя Гаша сняла меня со своих натруженных плеч и сказала: «Ну вот, теперь ты дома. Иди им навстречу». Обеими руками опираясь на палочку, я изо всех сил заспешил к своим родным, зацепился за что-то, упал как раз в то время, когда ко мне уже подбежали сестрёнки и братишка, а за ними, заливаясь слезами радости, мама и мамаша (тётя).
Меня подняли с земли, почистили одежду и повели к своему жилью.
Просторное гумно, покрытое соломой, стоящее в сторонке от деревни, и было нашим временным жильём. В нём жила не только наша, но и ещё несколько семей из нашей деревни.
Меня усадили на скрипучий деревянный стул, окружили со всех сторон. Мама обнимала меня своими нежными руками, целуя, сквозь слезы приговаривала: «Сыночек мой дорогой вернулся, как долго я тебя ждала и не ведала, что с тобой». Я только успевал отвечать на вопросы о том, где лечился, как добирался домой. Мамаша усадила меня за стол, накормила горячим супом и чёрным деревенским пахучим хлебом, напоила холодным коровьим молоком. Потом меня уложили спать. Я лежал на железной кровати, на мягкой перине и подушках. Как я был счастлив!
Вскоре все угомонились, разошлись кто куда по своим делам, а я уснул крепким богатырским сном впервые за всю трудную дорогу к дому.
Утром мама и мамаша повели меня на перевязку за пять километров, в деревушку, в которой находился военный госпиталь.
Было тёплое безветренное утро. Тёплое яркое солнце уже успело большим красным глазом всплыть над горизонтом, а на высокой траве, росшей по обеим сторонам дороги, по которой мы шли, разноцветным бисером отливали ещё не успевшие высохнуть капельки росы.
Сначала я шёл сам, но быстро уставал, вернее, уставала моя раненая нога, тогда меня несли на себе по очереди мама и мамаша, как ни трудно было, но всё же к полудню мы добрались до госпиталя. Мне сделали перевязку на руке и ноге, и мы отправились в обратный путь. И вот так, в неделю раза два-три меня водили, а вернее, носили на себе мама и тётя, так как я сам не мог преодолевать такое расстояние.
Но потом в госпитале нам дали необходимые медикаменты: бинты, вату, йод, чтобы делать перевязки дома. Госпиталь эвакуировался куда-то дальше, на запад.
Раны мои понемногу затягивались, но палочку я ещё не мог отставить в сторонку. Чаще стал выходить на улицу, где играли ребята, смотрел, как они играют в «лапту», гоняют резиновый мяч, играют в «жмурки». Иногда вместе со всеми я спускался под горку к маленькому ручейку, с шумом бежавшему по мелким камешкам, здоровой рукой я зачерпывал прохладную воду из ручья и мыл лицо, а потом подолгу прислушивался к его загадочному говору.
И вот настал день, когда мама, слегка улыбаясь, загадочно сказала:
«Сегодня от гумна далеко не уходите, долго не гуляйте на улице, пораньше ложитесь спать, берегите силы. Немцев далеко прогнали на запад и нам теперь можно возвращаться домой. Будем как-нибудь добираться до своей деревеньки».
От такой радостной вести мы расплылись в улыбке, а младшие сестрёнки и братишка начали прыгать и кричать «Ура! Ура!». А тётя сказала: «Ну вот, завтра, если все будет хорошо, и доберемся до твоей деревни, то ночевать будем в своём родном доме».
Мы действительно спать легли раньше обычного, но под утро мне снились какие-то кошмарные сны, разбойники, которые гнались за мной, я пытался бежать от них, но ноги мои почему-то меня не слушались, а разбойники уже меня догоняли, я даже слышал их тяжёлое дыхание и сопение. Не знаю, чем бы дело кончилось, но вдруг над моим ухом раздался громкий спасительный голос тёти: «Вставайте, хватит спать, шевелитесь побыстрее и садитесь за стол. Позавтракаем и в дорогу».
Сон у меня как рукой сняло, чему я был очень рад.
После завтрака тронулись в путь, некоторые вещи были уложены в телегу, а остальной скарб должна была забрать грузовая машина, направляющаяся в нашу сторону. Мне с трудом уделили местечко на телеге, где лежали чемоданы, сундуки, кошёлки, какие-то мешки. Гнедая старенькая лошадка медленно везла нас по пыльной дороге. Лошадкой управлял маленький ростом житель нашей деревни дядя Павел Лазарев. В левой руке он держал ременные вожжи, а в правой — кнут, которым он не бил лошадку, а время от времени помахивал в воздухе, производя короткий свист и приговаривал:
«Но, милая, трогай! Домой едем, домой!» Лошадка ненадолго прибавляла ходу.
Впереди нас тётя вела на поводке из тонкой верёвки нашу коровку Зорьку, на спине которой была привязана перина. Сзади за коровой мама вела за руку брата, а рядом шли Нина с Таней, бодро шлёпая босыми ногами по пыльной дороге.
Было тепло, в лицо дул южный ветерок, утреннее солнышко весело выглядывало из-за облаков, соловьиные трели не умолкали в придорожных кустах. Так мы проделали путь километров пять, и тут начал хныкать и проситься на руки младший братишка, жалуясь на усталость, ведь ему было всего около пяти лет. Тётя с мамой переговорили между собой и решили посадить его на корову. Так и сделали. Мама вела по дороге корову, а тётя, повыше неё ростом, придерживая рукой Саньку, чтобы он не упал. А брат важно восседал на перине, цепко держась за верёвки, которыми она была привязана, и весело поглядывал по сторонам. Груз на ней был невелик, и корова шла спокойно. Но близился полдень, наступала жара. Вскоре дорога пошла лесом. Здесь было затишье от ветра, но зато из каждого куста и высокой травы сотнями вылетали комары, оводы и мухи, больно жалившие нас и животных.
Бедные наши лошадка и корова во все стороны начали размахивать хвостами, отбиваясь от назойливых, кровожадных насекомых, бить ногами, мотать головами из стороны в сторону. Корова вышла из повиновения, старалась вырваться и убежать. Она вдруг резко повернулась в сторону, и не ожидавший этого брат, как сноп, упал на землю, заплакал, ведь непременно ушибся. А когда окончательно успокоился, то никакие дальнейшие уговоры и старания обратно посадить его на корову не увенчались успехом. Он согласен был идти лучше пешком, чем ехать на таком транспорте.
Прошёл он так километра четыре и вновь устал. Пришлось опять маме и мамаше нести его по очереди на плечах. Так и добирались мы до родного дома до самого позднего вечера, искусанные, измученные от жары и трудного пути. Пока с повозки заносили вещи в дом, мне вдруг захотелось посмотреть на то злополучное место, где упал и разорвался вражеский снаряд, и осколками которого были ранены старшина Синицкий и я.
Я подошёл к большой, широкой воронке, что находилась в пяти-шести шагах от нашего дома. И хотя колёса проезжавших машин и телег изрядно утрамбовали края уже старой воронки, всё же она была глубокая.
«Вот откуда в наш дом летела смерть», — подумал я. Потом я посмотрел на дом с улицы и ужаснулся: он был весь избит осколками, но окна были заделаны, где кусками старой фанеры, где крупными осколками стекла. Я вновь посмотрел на воронку, на это проклятое место, откуда на нас совсем недавно свалилось несчастье.
— Валя, что ты тут стоишь? — спросила подошедшая неслышно сестрёнка Нина, — иди домой, тебя зачем-то мама зовёт.
- Сейчас, - ответил я и, прихрамывая на ногу, опираясь на неизменную палочку, медленно пошёл к крыльцу...
...Лето кончилось, ребята стали готовиться в школу. Мне нужно было идти во второй класс, но врач, осмотрев меня, сказал маме, что в школу (за три километра от дома) мне ходить этот год нельзя, иначе можно и без ноги остаться, так как рана серьёзная и ещё не зажила, как следует. И во второй класс я пошёл уже в год окончания войны...
13 марта 1988 года.
Новоржев.
Р.S. Прошло 16 лет после написания этих воспоминаний, они были записаны в обычной общей тетради. Многих, о ком упомянуто в этой повести, уже нет в живых, они остались лишь в нашей памяти и в этих строках. Но главные герои событий живы: моей маме Ольге Ивановне 94 года, мне — 70 лет, моим сестрам и брату — поменьше.
Все мы «вышли в люди», получили образование, много работали, заслужили почёт и уважение коллег и государства. У всех нас есть семьи, дети, внуки, которые почти ничего не знают о том, как мы жили, что чувствовали, какие страдания перенесли в годы войны.
Конечно, это только часть воспоминаний, но мы с сестрой Ниной решили размножить написанное, чтобы подарить своим близким, детям, внукам. Возможно, они проявят интерес, прочтут эти строки и представят, каким оно было, наше детство в военную пору...
Дорогие мои родные, я люблю вас всех! Давайте будем сердцами и мысленно всегда вместе. Мы можем и обязаны передать нашим детям и внукам свою любовь и память обо всём, что было пережито нашими Мамами, нашими родными и нами.
Бесконечно любящий всех вас Валентин Васильев.
2004 год.
Посвящение брату Валентину
к 70-летию
Свой юбилей
| |
 |
| |
| Наш партнер - юмористический портал. Анекдоты. Байки. Забавные истории и случаи из жизни. Всё, что заставит Вас улыбнуться. |
|
